gmorder (gmorder) wrote,
gmorder
gmorder

Файно, е

Дождь лил третий день.

Вот как тот бой закончился — так и дождь пошел. И не останавливался.

Под дождем работала похоронная команда, стаскивая в воронки длинными крюками немецкие трупы.  Убитых советских солдат увезли в ближайшее село, где после короткого митинга их уложили под фанерную пирамидку с фанерной же звездой. Вечером и покрасили звезду в красный. Почти тут же пошел дождь.  Краска потекла кровавыми разводами на свежую могилу.

Степан ходил потом к могиле, хотел поправить аварию, но дождь все шел, мешая работе. Плюнул, вернулся во взвод: мало ли таких пирамидок от Волги до Станиславова стоит? И некрашеных. А для многих и такого памятника нет.

Взвод в полном составе сидел в немецком блиндаже и валял ваньку. И что того состава — девять человек, да сам Степан — старший сержант и командир взвода. Вернее, временно исполняющий обязанности.  Очередного лейтенанта-желторотика тяжело ранило рядом вот с этим вот блиндажом.  Повезло ему, лишь левую руку перебило в кости. Если совсем повезет — то и не отнимут ее, вернется к зиме на фронт. Впрочем, это с какой стороны посмотреть — может и повезет, что отрежут и не вернется.

Сам Степан воевал с весны сорок второго. Три ранения, две медали, несколько грамот. Немного Харьков, немного Сталинград, опять немного Харьков, потом Киев, теперь вот Станислав.

К своим двадцати четырем выглядел Степан на все сорок. То ли война, то ли шахта, то ли все вместе — постарел Степан.  Хотя кто на войне молодеет? Если не лицом ослабнешь, так душа зачерствеет.

— Стой, кто идет?

— Факел, — крикнул Степан в темнеющий вечер.

— Спичка! — отозвался из стены дождя голос часового.

— Как дела, Алмаз?

— Нормально, командир. Никто не ходит, — из сумерек выплыла фигура в плащ-палатке. По бесстрастному лицу киргиза Алмазбека крупными струями стекала вода.  — Смена когда будет?

— Скоро, Алмаз, скоро. Значит, ничего подозрительного?

— Ничего, командир.

— Сейчас тебя сменят.

Степан открыл дверь — ее, сорванную взрывом гранаты, парни поставили на место еще позавчера — из глубины блиндажа ударило теплой и сухой ароматного воздуха. Ароматного это, конечно так, иронически только сказать можно. Непривычного могло б и контузить запахом. Тут тебе и оружейное масло, и портянки, и сырые шинели, и гороховая каша из трофейных консервов. Нормальные мужские запахи. Кровью не пахнет — и хорошо.

Двухуровневые нары по бокам. В средине — печка. Не из бочки, а настоящая, чугунная. Даже отделение у нее есть, выдвижное — можно в нем греть суп в котелках. Бойцы же использовали эту выдвижную полку как сковородку. Нарезали мелкими кубиками трофейного немецкого хлеба, перемешали густо с солью. Вот тебе и сухари. Хлеб-то у немцев был так себе, настолько липкий от воды, что застревал на зубах, хоть ножом отковыривай. Сашка с Одессы сказал, что этот хлеб можно продавать как оконную замазку.

— Туда-сюда!

— А?

— Алмаза смени.

Сашку так прозвали во взводе. «Туда-сюда». Он эту присказку к месту и не к месту вставлял, вот и приросло.  Воевал он два раза, как сам говорил. Один раз в августе-октябре сорок первого, когда румынам дали жару так, что те бежали бы до города Бухареста, смазав пятки. Но тут немец зачем-то пошел гулять по курортам Крыма. Пришлось оставить Маму и ехать туда-сюда спасать севастопольских моряков. И на переходе в Севастополь словил туда-сюда злую пулю прямо в башку. С неба упала, «Юнкерс» кинул. «Не, если хотите пощупать то я таки дам, но только голову!» В себя пришел через полгода, вспомнил как его зовут через год, а через полтора ходить начал. Нет, не по девкам. По девкам-то раньше начал, только наутро уже ничего не помнил. «И если шо, то байстрюки ни разу не мои!» Осенью сорок третьего, наконец, доказал, что может воевать как все и отправился на фронт.

— Ееесть… — недовольно протянул одессит и шлепнул картами по столу. — Ша, молекулы, кончилися танцы.

Накинул плащ-палатку, сунул под нее ППД и скоро исчез за дверью.

Степан подошел к печке, зашипели капли, падающие с мокрых рук.

Карты на столе лежали порнографические, трофейные. Степан кивнул на них:

— Не стыдно, Василич? Тебе за тридцать, старый человек, усы вон как у Чапаева, а туда же.

Кряжистый Василич с Архангельска виновато развел руками, пряча взгляд. Кряжистый — это была его и фамилия и стать. А как Василича звали — никто и не помнил. Ко взводу Василич прибился в марте, под Жмеринкой. Тогда в мешанине встречных контрударов, немецкие танки выскочили на банно-прачечный батальон, в котором Василич служил истопником.  Батальон, конечно, уничтожили моментально. Девки, кто смог, разбежался по балкам, кто не успел — тех гусеницами подавили. Василич прибился к взводу Степана, потом, задним числом уже и перевод оформили. Пополнение-то не поспевало, каждый штык на счету был важен.

— А ты, Петруха? Комсомолец, а похабщину разглядываешь. Эх ты, соленые уши…

Петька-пермяк, совсем молодой парнишка — свежего призыва — густо покраснел. Карты, которые он торопливо собирал, вдруг посыпались из его рук, упали на дощатый пол. Петька полез под стол, немедленно ударился башкой о столешницу, ойкнул. Затрепетал огонек  коптилки, наскоро сделанной из немецкой 37-мм гильзы. На фронте Петька был уже ветераном. Да, всего неделю на передовой. За семь дней — один бой. Танки обошли немецкий «шверпункт», на ходу расстреляли зенитное орудие, плюнули самоходки по окопам. Вроде и все. Ан нет. Только подошли — ожил пулемет из замаскированного блиндажа. Хорошо, взвод Степана под первый удар не попал — успели залечь.  Флангом, боком проползли по мокрым кустам, вдоль рокадной дороги. Без огня прыгнули на головы немцев. И пошла рукопашная. Если в рукопашной был — считай, войну отработал. Все остальное — так, мелочи жизни. Тут мужиков в тряску кидает, что уж о пацанах говорить? Облитого чужой кровью — взрезал лопаткой немцу шею, а потом рукояткой взбил в фарш лицо уже убитого фрица —  Петьку не успокаивали. дали фляжку со спиртом да и ладно. Переживет — мужик. Не переживет…

— Да не ворчи, командыр! Ты что, не человек, да? «Туда-сюда» в покер учил играть. Ну, нет других картинок, виноваты, да? — подал голос Полундра.

Полундра, по его словам, моря ни разу не видел. Горы видел, в горах вырос. А моря не видел. Откуда в Армении море? Говорят, если забраться на гору Арарат, то оттуда виден весь мир, от полюса до полюса. Недаром там сам праотец Ной причалил после Всемирного Потопа. А Полундрой назвали, потому что в госпитале скорешился Левон с севастопольцем. И подарил тот моряк Левону свою «морскую душу». Левон ему пообещал, что после войны моряком станет. Бо, тому парню без ног в море никак не выйти. Разве что пассажиром.

— Рядовой, Полундра, всегда виноват перед командиром, — наставительно сказал Степан, садясь за стол. Черпанул большой, шахтерской рукой трофейных сухарей, кинул пару в рот.

— Почему это? — не понял черноглазый армянин.

— Сейчас объясню, — подал голос Профессор, спрыгивая со второго этажа нар.

Очкастый, вот и профессор. Когда его спрашивали — откуда он родом? — всегда пожимал плечами. Первый раз родился в Ленинграде. Второй раз, в марте сорок второго, в Вологодском госпитале, сделав первый шаг после дистрофии. Третий раз в июле сорок третьего, на Курской дуге, после прямого попадания бомбой в траншею. Четвертый раз… Да если все рождения считать — то в Советском Союзе и точка.

— Сейчас, Левон, я тебе поясню, почему. Жизнь есть цепочка неприятностей. Каждый миг случается что-то нехорошее. Ты вот думаешь — все хорошо, печка трещит, в караул не тебе идти, а где-то в этот момент сидит Гитлер и отдает приказ: «Немедленно убить Левку Полундру!». Гудят телеграфные провода, немецкий рабочий точит снаряд, потом стучит паровоз, везет этот снаряд к линии фронта. Сидит фриц в окопе, выглядывает в бинокль — где же Левон, мать его…

— Маму не трогай, да! — вскипел было Полундра, но Профессор остановил его жестом:

— Это не я трогаю, это немец так говорит. И вот сидим мы с тобой, Левон, а немец в нас целится. Выстрелит и — пуф! — нет нас с тобой.

Левон поморщился:

— Да пока этот снаряд для меня доедет, я уже в Берлине буду!

— Ты не знаешь, потому что ты всего лишь рядовой. А сержанту уже виднее. И чем больше чин у тебя, тем больше неприятностей видишь. А куда от них деваться? Никуда. Вот и приходится начальству на бессловесных, вроде нас с тобой, срываться. А просто так срываться нельзя, надо найти вину. А если ее нет, то надо ее придумать. Пищевая цепочка. Понятно?

— Нет, — сознался Полундра.

— Болтун ты, Профессор, — вздохнул Василич и достал кисет. — Вот тебе язык оторвет, вот отдохнем от твоей болтовни.

— Василич, не кури ты тут свой самосад, — подал голос из угла Боря-бурят.  — Дышать и так нечем!

На самом деле его звали, конечно, не Боря, но выговорить «Баяндэлгер Батадэлгерович Цибиков» не смог даже командир полка, когда вручал взводному снайперу орден Красной Звезды. А уж писари постоянно его как попало в документах прописывали. Так и осталось — Боря.

Поначалу, Степан Борю с Алмазом путал — оба невысокие, раскосые, невозмутимые. Но потом как-то приноровился. Вроде и одинаковые, ан нет, разные. Алмаз — лихой, в гневе страшен, в бою визжит так, что миномет перекрывает, гордый, слова поперек не скажи. В учебке, говорят, с гауптвахты не вылазил. Киргиз, говорил, что конь степной. Только царю подчиниться может. Через этого царя Алмаз от замполитов и особистов много неприятностей имел.  Но продолжал на своем стоять. В конце концов, на Алмаза плюнули — воюет сын степей хорошо? Ну и бог с ним.

Боря же наоборот, тихий был, скромный. С ленцой такой, неторопливый. Но если что в башку втемяшится — не остановить. Никак. Попрет как кот к молоку. Прямо не сможет, так ужом извернется. Стреляет как черт, а в рукопашной вроде и неторопливый как медведь, но зацепить его как? Заточенная саперная лопатка летала пропеллером. А вот ножом бурят не пользовался. Это, говорил, против благородного зверя.

Да и на лица — разные. Каждое движение чувств, раздувающиеся тонкие ноздри — это Алмаз. Непроницаемая вечность и острые взгляды — это Боря.

— Да я выйду, — добродушно ответил Василич, неторопливо набивая трубку.  Набил, стал выбираться из-за стола. Ткнул локтем в поясницу спящего Руслана.

— Да вы заколебали! — застонал он.

Руслан терпеть не мог Пушкина, его еще в пензенской школе задразнили, когда поэму знаменитую проходили. Людмила в том классе тоже была. Потом пропала без вести где-то на Волховском фронте. Нет, не было никакой любви. Просто одноклассница. Просто Руслан и просто Людмила. Просто пропала без вести. А он вот просто воюет. Зато и клички у него не было. Руслан же, зачем ему кличка? А еще он любил пожрать.  Так любил, что терпеть не мог, когда полевая кухня пропадала.  А полевая кухня пропадала постоянно. Дорогу грузовикам с патронами и снарядами, обочины — танкам, где-то между лавирует пехота. За ними медсанбаты. А кухни — потом. Тормозят кухни то. А тут еще дожди. Точно ротный старшина застрял где-то.  Пора бы и привыкнуть, но Руслан с этим миропорядком смириться не мог.

— Жрать нечего, спать не дают, — со стоном Руслан поднялся на нарах, стряхивая солому, уложенную еще немцами, с головы. — Командир, когда кухня будет?

Степан пожал плечами:

— Не знаю. Не докладывали. У тебя под досками ящик тушенки немецкой. Жри.

— Да не могу я на нее, проклятущую, смотреть уже. «Второй фронт» лучше.

— Где я тебе его возьму?

— У меня есть!

Этого звали Воробушком. То ли за фамилию — Горобец, то ли по голосу. Внешность-то у бугая двухметрового точно была не воробьиная. А вот голос такой чирикающий, тоненький. Несмотря на украинскую фамилию, родом Воробушек был из Белоруссии. «С под городу Бресту». В сорок первом, на его счастье, Горобца успели эвакуировать. И под бомбежки не попал, и в окружения тоже. Потом два года в ФЗУ и, одновременно, работа Челябинском тракторном. Как он умудрился закончить фабрично-заводское училище, при этом не выучить грамоту — так никто из бойцов Степана и не понял. Да и сам Воробушек не мог объяснить. Мол, головой кивал и соглашался. Особенно удивлялся неграмотности Воробушка девятый, последний боец взвода — москвич Лешка по кличке «Поэт».

Так-то он был студентом-физиком. Поэтом его прозвали после того, как то в минуты безделья на прошлом переформировании написал стих о мирном небе. Рифма была там так себе — небо да хлеба, кровь да любовь — но стих этот унюхал комсорг роты, отправил в дивизионную многотиражку. Напечатали. С тех пор, через день да каждый день Лешку беспокоили из многотиражки — где, мол, новые стихи? Лешка первое время отнекивался, но после пришел злой комсорг и заставил москвича писать если не стихи, то очерки.  Заодно, поставил Поэта подшефным над Воробушком. Горобец, мол, пострадал неграмотностью от панской Польши, потому комсомолец Доморацкий обязан обучить рядового Горобца грамоте. А то «За боевые заслуги» у белоруса есть, а писать не умеет. Как так?  Теперь, при малейшей возможности, Поэт и учил Воробушка азбуке. Говорил, что добрались уже до буквы «Щ».

Поэт повозился с вещмешком. Достал полукилограммовую банку свиной тушенки «S.P.A.M.», протянул ее вечно голодному Руслану.

— От это дело! — повеселел Руслан, лихо вытащил трофейны штык-нож, моментом вскрыл банку:

— Налетай, ребята!

Не успели ребята вытащить ложки, как Василич, мирно дымивший трубкой в приоткрытую дверь вдруг рявкнул:

— Смирно!

В блиндаж, чуть пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, вошел комроты — лейтенант Журавлев. Неделю назад он был командиром второго взвода.

Степан подскочил, набрал воздуха в грудь и рявкнул:

— Взвод, смирно! Товарищ лейтенант, первый взвод…

Лейтенант поморщился и махнул рукой. У Журавлева третий день болела голова — близкий разрыв и все, что-то там лопнуло в голове. То кровь из носа, то пульсирующая боль в висках, а чаще — и то и другое. А еще рука дергается, правая.

— Да не ори ты. Вольно.

— Вольно! — уже не крикнул, но сказал сержант Степан с неожиданной фамилией Разин. А как еще могли назвать в двадцатом году новорожденного родители Разины? Вот потому его начальство иначе как…

— Кухня прибыла, атаман. Сейчас старшина термос притащит для вас. Кулеш гороховый…

Взвод одобрительно загудел, а Руслан жадно поинтересовался:

— С салом?

Лейтенант посмотрел на вечно голодного:

— Что? Мало трофеев?

Трофеев, на самом деле, было много. Даже пиво нашлось. Ящик. Всезнайка-Профессор тут же рассказал, что пиво это запрещено для продажи на территории Рейха и предназначается только для немецких фронтовиков. Боря пиво попробовал и сказал, что кумыс лучше. Алмазбек его поддержал. Впрочем, для них кумыс всегда лучше был всего на свете. После они начали спорить чей кумыс лучше — бурятский и или киргизский. В их спор вмешался было Полундра, со своим армянским таном, но ему немедленно была устроена обструкция. Пиво вышло быстро, но запах, видимо, остался. Лейтенант хищно раздул ноздри, но ничего не сказал. А смысл? Впереди переформирование, Разин сержант надежный, эксцессов не допустит.

— Да вообще не было трофеев, — вздохнул Профессор.

— А что и были, те кончились?

— Так точно, товарищ лейтенант, — ответил Степан. Опытный служака, он слегка подогнул правую ногу по команде «Вольно», но всем своим видом показывал, что как бы где-то внутри он на самом деле стоит по команде «Смирно».

— Я вам пополнение привел, — неожиданно сказал лейтенант. — Принимай.

Сержант удивился. Обычно пополнение приходило в тылу, на пункте переформирования. Причем этот пункт мог находиться от линии фронта за десять километров, а мог и за тысячу. Генералам оно это виднее.

— Заходи, Грищук!

Низко пригнувшись в блиндаж вошел здоровенный, метра два ростом, черноусый детина.

— Здоровеньки булы! — он снял мокрую пилотку и поклонился оторопевшим бойцам. Форма на нем сидела… От слова «никак». Тут даже не как седло на пресловутой корове — интересно, какому чудаку пришло в голову надеть на корову седло и посмотреть, что получится? — Грищук был больше похож на огородное чучело. Гимнастерка размером мала была — здоровенные клешни торчали из рукавов голые по локоть.  Зато галифе были в размер. Во внушительный размер. Мокрые, вислые усы под горбатым носом дополняли картину.

— Принимай. И это… Доморацкий!

— Я! — вытянулся в струнку поэт.

— Шефство прими.

— Опять? — не удержался москвич.

— Не опять, а снова, — отрезал лейтенант. Затем накинул капюшон на фуражку и повернулся к выходу. В дверях уже сказал:

— Построение завтра в десять ноль-ноль. Ясно?

— Так точно, товарищ лейтенант!

И только дверь закрылась, Разин побежал вслед за лейтенантом. Выскочил под ливень. Нагнал.

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант!

— Ну? — повернулся к нему комроты. Рядом с лейтенантом мокли два солдата. В темноте Степан их не узнал.

— Товарищ лейтенант, заберите от меня этого…

— Что? — не понял лейтенант.

— Он из местных?

— И что?

— Да я знаю эту породу. Уберите его, а? Отдайте в третий взвод там, во второй. Чего ко мне-то?

— В каждый взвод по одному отправил, — бесстрастно ответил лейтенант Журавлев. — Распределил.

— Да он мне…

— Кругом, — тихо сказал лейтенант. Степан послушно развернулся, едва поскользнувшись по мокрой глине. — Он тебе… Он тебе такой же советский человек как и ты. Иди. Работай. И в десять ноль-ноль как штык!

Напоминание было лишним, сержант Разин и его подчиненные никогда не отличались раздолбайством. Сказано в десять — будут в десять.

А вот воспоминание было как раз не лишним.

Летом сорокового года Степка Разин и его ребята-комсомолята поехали по путевке помогать освобожденным от панского гнета братьям-украинцам.  Молодые, двадцатилетние шахтеры из Ворошиловграда, Сталино, Славянска, Изварино, Иловайска, Дебальцево, Лисичанска, Славянска — поехали помогать братьям по классу строить социализм.

Да вот только оказалось, что братья из Западной Украины оказались такими темными, такими забитыми, что опускались руки. Нет, ей-богу, первое, что поразило тогда Степку — как галичане ломали шапки перед ними. И всегда со всем соглашались. Школу будем строить? — Так! А может, в первую очередь, клуб? — Так! А может, ну его к бесу, школу с клубом? — Так! Все так, панове, як кажете, так воно и е. Покорные, согласные на все. Амбар колхозу нужен срочно, так?  — Так, панове! Церковь под амбар, ксендза под зад выпнем, пусть как все работает! — Файно!...

продолжение тут

Tags: война, менталитет
Subscribe
promo gmorder january 10, 22:16 11
Buy for 200 tokens
Уважаемые читатели блога Gmorder! Данный пост пишется мной, Админом aka mentorgm. Пишу для прояснения ситуации (может кто пропустил,- когда я после назначения, писал о том,- кто я, что я- в этом блоге.): Для начала , и в самых первых: личные сообщения в журнале Виктора не просматриваются от слова…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments